Проза

Поэт и круг

2008-06-12T22:33:14Z

Станислав Будяк

Поэт и круг

…а тех, кто любит смотреть исподлобья,
Всякую шутку считая за грех, мы просим покорно
К нам не ходить и дома сидеть да высиживать скуку.

                В.А.Жуковский, «Война мышей и лягушек»

Если сможешь так себя преподать, что тебя перестанут замечать, - значит, круг тебя принял. Но это еще не значит, что в первый же день ты услышишь то сокровенное, что на кругу может прозвучать. А может и не прозвучать, если не подошел подходящий случай. Тут уж как повезет…

«Когда тебя не принимают всерьез, более того – презирают, и – кто? – вот эти обезьяны, - остается принимать все, как есть, как данность, и ничего такого не предпринимать. Достаточно того, что тебе здесь хорошо, что душа твоя, оставив до случая возобновление беспокойства, забывается в хмельном блаженстве…»

Так текла медленная мысль Рашида, бывшего кондуктора (как он себя называл) подвесной дороги, а сейчас – одного из коллег участников круга, с которым, однако, в свое время ручкались сам хаким да еще мулла единственной в долине мечети, не говоря уже о начальнике партии.

Но им, этим алкашам, плевать и на хакима, и на муллу, и на начальника партии, и вообще на всех, до кого эти начальственные люди снисходили. Для этого круга во всей долине, да и за перевалом, не существовало авторитетов.

Сегодня Рашид пришел, как он полагал, рано, но круг был почти в сборе. Рашид осмотрелся. За захламленным фонтаном на такой же запущенной, как и сам фонтан, клумбе двумя оттенками зелени проявлялся готовый к цветению райхон. На темно-бордовой окантовке листьев еще подсвечивала высыхающая роса.

В центре круга светлым фиолетом просвечивал трехлитровый баллон вина, кружки были вымыты в арыке, но лежали, разбросанные кое-как вокруг баллона. Одна кружка вообще лежала кверху донышком, но, очевидно, это никого не волновало: народ на кругу был не брезглив.

Сидевший ближе всех к подошедшему Рашиду Кабул Касьянов, - сын афганца и таджички, и один из «основателей» круга, замахнулся на сидевшего рядом рыжего татарина Захара и тот поспешно подвинулся. Как звали в действительности Захара и был ли он на самом деле татарином, - этого никто точно не знал. На кругу ни национальность, ни какие-либо биографические данные никакой роли не играли. Здешний интернационал был естественным, как россыпь гранитного щебня на дороге от рудника.

Что касается Захара – он на кругу был чужаком, хотя появлялся здесь каждое утро, так как служил гонцом и получал свою кружку с вином за труд – доставку заветного баллона из кишлака. Вскоре Захар исчезнет, и будет мелькать на своем огороде с кетменем в руках, пока солнце не загонит его в чайхану, где он за чашкой слабенького зеленого чая найдет более разговорчивых собеседников.

Рашид сбросил и сложил куртку. Устроился, облокотившись на нее, как на подушку, подложенную гостю гостеприимным хозяином. Остальные сидели прямо на траве. Рашид достал насвай, но Кабул уже протянул ему кружку с вином:

- Давай, Ака, народ сохнет!

Предстоял ритуал совершенно неожиданный и неестественный в этой компании, но, между тем неукоснительно соблюдавшийся во все дни, за исключением тех, о которых будет рассказано дальше. Ритуал заключался в чтении стихов Омара Хайяма перед первой кружкой вина. Стихи читал только Рашид, знавший много творений поэта наизусть.

Сегодня он продекламировал первое, что пришло на ум:

Знайся только с достойными дружбы людьми,

С подлецами не знайся – себя не срами.

Если подлый лекарство нальет тебе – вылей!

Если мудрый подаст тебе яду – прими!

Рашид тут же перевел стихи на русский язык.

Это была утренняя молитва круга.

После возлияния медленно зарождался разговор.

Различные подтрунивания над собеседниками постепенно переходили в сводку новостей. При этом по кругу шла самокрутка из смеси табака с какой-то гадостью, от чего внутри круга стелились дымчатые космы, и воняло горелым камышом.

Рашид со всеми не курил. Он кидал под язык горсть насвая – мелких бусинок, свернутых из табака с примесью извести. Придерживаясь древней традиции, Рашид носил свой насвай в бутылочке из маленькой высушенной тыквы.

Пожалуй, он был единственным из мусульман, составлявших половину населения на кругу, кто соблюдал пятикратный намаз и полагавшиеся посты. Но, вопреки шариатской традиции, пить вино на кругу приходил во все времена. Что его сюда тянуло – он и сам не мог бы объяснить. Здесь он чувствовал себя то своим, то – наоборот, каким-то отверженным: в отличие от установившихся на кругу грубовато-хамоватых взаимоотношений, выливавшихся иногда, когда аборигены круга были в особом подпитии, в ссоры и драки, - ему никто не хамил, его как-то оберегали, что его немного даже обижало. При всем этом он понимал, что стихийно сформировавшуюся психологическую атмосферу круга никто никакими силами изменить не сможет.

Когда наступало время молитвы, и Рашид уходил из-под тени чинары на солнцепек, где расстилал свой молитвенный коврик, круг замолкал на все то время, пока Рашид возносил хвалу Аллаху. Казалось, все это время круг молится вместе с Рашидом, только не подавая вида…

Мусульмане круга, в свое время прошедшие советскую школу и армейскую службу, побывавшие в разных уголках необъятного Советского Союза, сохранили какое-то тайное уважение к молитве, хотя кто из них был атеистом, а кто остался верующим, на кругу было неведомо. Этот вопрос никого не занимал, так же, как и вопрос о национальности, или о биографиях. Возможно, на вопрос о вере, задаваемый самому себе, большинство из людей круга не смогли бы ответить ни положительно, ни отрицательно. А скорее всего, они себе этот вопрос и не задавали: жизнь течет, как течет, ну и ладно…

Иногда на круг приходили д р у г и е . Не «чужие» - тут чужих не было. Тут все примелькались друг другу. Пришельца круг принимал, от «взноса» не отказывался, а если тот приходил «пустой», все-равно свою кружку «сухача» гость получал, - круг в скупости замечен не был. Однако долго находиться среди членов этой «касты», которые либо молчали, либо перекидывались репликами на малопонятном жаргоне, - пришелец не мог. Ему начинало казаться, что круг его игнорирует, или что он своим появлением прервал какой-то интимный, секретный разговор, хотя на самом деле ничего подобного не было, и круг общался в обычном для себя режиме.

Некоторую вежливость круг проявлял только к «иностранцам» - грекам и болгарам. Хотя греки имели советское гражданство, покинув родину в далекие времена в силу исторических обстоятельств, а болгары жили и работали здесь по нескольку десятилетий с болгарскими паспортами, - и тех и других полагали иностранцами, и в их присутствии прекращалась начинающаяся ссора, а разговор переходил на международные темы, впрочем, не имевшие никакого отношения ни к Греции, ни к Болгарии. Такта кругу также было не занимать, и в этом отношении круг был всецело верен Востоку.

В полдень Рашид покидал круг. К этому времени ему начинало казаться, что из-за его присутствия разговор не клеился, что он каким-то особым образом сковывает беседу. На самом деле и после его ухода разговор продолжался в том же ключе. Это были сплошные недомолвки, реплики и разговор на том особом жаргоне, который характерен для людей, часто общающихся со смертью.

Круг признавал исключительно сухое вино, хотя крепость напитка в приносимых Захаром баллонах иногда могла конкурировать с крепленым портвейном.

К пьяным круг относился особо. Это были и снисходительность, и пренебрежение, и какое-то стремление уберечь человека, - без всякой на то команды круг прекращал наливать вино. Впрочем, здесь играла роль и профессиональная осторожность, - тревога жила в них, как горб на спине дромедара – одногорбого верблюда, выглянувшего давеча из-за дувала возле домика Захара.

Обедать ходили по одному и группами, кто – домой, кто – в чайхану, но полностью круг распадался ближе к вечеру, если, конечно, нигде ничего не горело. Большинство аборигенов круга проживало в квартирах поселка, у кое-кого были собственные дворы.

Рашид уходил раньше всех и направлялся домой, в свой, тщательно подметенный женщинами дворик.

Странно, но почему-то никто не удивлялся тому, что наутро Рашид знал все, что у каждого из них произошло в семье, а также, что случилось в долине, или за перевалом. Он долен был все это знать по определению. Это определение – звание п о э т а.

Опять же, никто не слышал от него поэтических опусов собственного сочинения, как никто не видел его печатных изданий. Это просто не играло никакой роли, ни для кого не имело никакого значения. Рашид был п о э т о м , как рыжий – рыжим, или мертвый – мертвым, и никаких доказательств не требовалось.

Участники круга знали друг о друге все, и – ничего.

Однажды Рашид отсутствовал больше месяца, а когда снова вошел в круг, никто ничего не спросил, так, как будто еще вчера он сидел тут вот с ними вместе.

Впрочем, круг ему обрадовался. Он почувствовал, что в отношении к нему на кругу не было равнодушия, а невозмутимость объяснялась исключительно восточным менталитетом, которым тут были заражены все – и мусульмане и немусульмане.

Если несколько человек из круга уходили по тревоге, тогда весь круг знал причину: в горах, или на буровых, или в какой-то шахте – беда, и потребовались спецы-подрывники, они же – пожарные. Бывало, что при больших авариях на промыслах уходил весь круг.

Погибших клиентов круга – мусульман хоронили, если позволяли обстоятельства, в день их гибели, остальных – опять же по обстоятельствам.

На кругу их не поминали, и вообще, о них сразу как будто забывали.

Рашида на кругу презирали за то, что он единственный, кто не мог погибнуть так, как любой из них. На пожарах он работал, как все, рисковал не меньше, но погибнуть – не мог. Это было – немыслимо!

И это знали все.

Не мог – потому, что он - п о э т.

Круг распался после того, как в пьяной драке был убит гонец – Захар. Наутро на круг никто не пришел, ни один человек. Круга – как не было. Чего еще ждать от алкашей!

Подсолнух

2008-06-06T22:20:33Z

Станислав Будяк

«Кстати промолчать, что большое слово сказать».
«Хороша честь, коли нечего есть!»

(Пословицы и поговорки, собранные Далем)

Подсолнух

(Рассказ)

- Петька, дедову саперную лопатку не видал?
- Уже в телеге – дед сам положил!

Бывший учитель Федор Петрович Бабий собрался сторожить бахчу (по-украински – баштан). Дело привычное, уже третий год Федор Петрович проводит на баштане пару летних месяцев.

Бабий был в школе учителем начальных классов. Когда детей в селе стало совсем мало, Бабий сделал свой последний выпуск и ушел на пенсию.

Школу в их деревне закрыли, но, не привычный к безделью, Федор Петрович еще два года поработал преподавателем труда в школе соседнего села, куда ездил по хорошей погоде на велосипеде, а в плохую погоду ночевал у крестного. Крестный держал пасеку и «совратил» Бабия завести собственных пчел. Федор Петрович заимел четыре улья и посчитал, что ему и этого много,

Отправляясь сторожить баштан, он брал с собою свои ульи и размещал их на краю оврага, где начиналась лесополоса.

На памяти Бабия было то время, когда никаких деревьев в их степи не было, но на центральных площадях всех городов Украины висели транспаранты – огромные карты с надписью: «Сталинский План преобразования природы». Во всех школах пионерские отряды и звенья соревновались, кто больше соберет желудей и прочих семян деревьев.

А теперь в лесополосе шириною в полкилометра произрастали и грибы и ягоды.

В позапрошлом году Федор Петрович брал с собой старшего внука – Семена. В прощлом году обоих внуков увозили к другому деду. Теперь вот решил прихватить с собой и Петьку. Рвутся дети поехать с дедом - вон как глазки горят!

Для Семена же бахча была своеобразной каторгой.

- Дед уверен, что для меня его баштан – кайф, - думал про себя Семен. - Ну, с недельку выдержу, с Петькой потаскаюсь, а потом надо линять в город к деду Артему. Там будет у меня «культурная программа»…

На баштане работы хватало всем.

Надо рано вставать, когда спать смертельно хочется.

Сбегать на дальний край баштана за прошлогодними стеблями подсолнуха, увязать их в снопы, а потом тащить к куреню и разжигать костер. А костер пожирает их с ненасытностью голодного волка!

Собственно костер Семен любил, в особенности – ночью, когда сухие узлы стеблей стреляют красными искрами, и они несутся вверх к звездному небу. Любил он и вкус печеной в костре картошки и сахарной свеклы. Свеклу таскали с соседнего поля, и это не было воровством, - поле со свеклой было воистину бескрайним! Вкус и запах печеной картошки были неповторимы, куда лучше, чем в городских пакетиках чипсов!

А еще ходить за водой. Родник находился в двух километрах, а там с тяжелой канистрой в рюкзаке предстояло выбираться из оврага.

Ходить за водой дед вынуждал с утра, пока солнце еще низко и роса на широких листьях дынь играет радугой и стекает ручейком на землю. Семен отправлялся в путь с неохотой, но потом увлекался, - задрав голову, пробовал выследить в небе жаворонка или коршуна. А то смотрел, как в кустарнике на склоне оврага паук строит свою сеть. Семен мог бы рассказать, как паук точно рассчитывает план и геометрию своей будущей паутины.

Ну, на велосипеде смотаться в сельмаг за продуктами – какое-никакое развлечение. Там «побазарить» с девчонками, которых мамки отправляют в магазин. Магазин работал всего четыре часа в день, и, хотя деревня была небольшая, да четверть домов вообще пустовали, небольшая очередь имела место быть.

На обратном пути искупаться в озерце. Дед, конечно, поворчит:

- За смертью тебя посылать! Сам бы пешком сходил и уже вернулся! В озере, небось, отмокал, а потом сопливить будешь. Вот не пустит тебя мать в следующий раз… - нашел чем напугать!

Федор Петрович не имел манеры ворчать долго, если только на него не «находило», - тогда в нем просыпались учительские замашки, и он мог подолгу рассуждать, как следует жить, продолжая говорить и тогда, когда Семен удалялся за предел слышимости надтреснутого дедова голоса.

Самым неприятным занятием была, конечно, просапка грядок на небольшом огородике. Грядки разбиты на пологом берегу степного озерца. Землю под грядки выделил Бабию колхоз.

Мама Семена и Петьки говорила Петровичу:

- Папа, нужны тебе те грядки! Это они тебе приманку ставят!

- Какая приманка, - возражал дед. - Я на на эти грядки, да на баштан с пасекой от инсультов-инфарктов убегаю!

И загружал в телегу лопаты, сапки, грабли.

Телегу ему предоставлял Иван Петрович Собко, - тот самый, чей отец был расстрелян немцами и перезахоронен в центре деревни.

Перед отъездом на бахчу Федор Петрович придирчиво осматривал амуницию свою и пацанов. Несмотря на летнее время, одежда должна быть теплой и удобной. Ночи в степи прохладные. А то и холодные. Теплую днем можно снять, а ночью – сгодится!

Сам Петрович натягивал ношенные кирзовые сапоги. В них и по баштану ходить удобно и на лопату нажимать.

Кеды и кроссовки на ногах внуков дед одобрял: и легкие и два носка можно надеть, коли будет нужда. Хлопцы ненастойчиво спорили:

- Дед, у нас для тебя новость!

- Какая?

- Лето на дворе!

- Умник! Ночью будет осень! А то и зима!

Семен перешел в седьмой класс и считал себя совершенно взрослым. На баштане был у него еще один стимул: своровать у деда по листочку табака из каждой пачки.

Связки табачных листьев томились у деда под коньком куреня, и если вытащить один листочек из пачки – будет совсем незаметно.

Поначалу Семен заимствовал щепотку табака из дедова кисета, но Федор Петрович как-то заметил и подсыпал в табачок перцу.

Урок не пошел впрок. Дед по своей наивности решил, что отучил внука от курения. Сам-то он продолжал дымить самокрутками и, как учитель, – должен бы знать, что дурной пример заразителен. Семен просто сменил тактику, и курящий дед, конечно же, унюхать курящего внука не мог. Вот мамка – та бы за километр почуяла!

Петьке Семен курить не позволял:

– Салага, мал еще!

- Сам дурак, – огрызался Петька, – был бы умный, так и сам не травился!

Петька только в пятый класс перешел. Подумаешь, малышом его считают! Он, при желании, мог и сам покурить тайком и от деда и от Семена. Но ему просто не хотелось. Он как-то попробовал, долго кашлял и плевался… словом, ему это дело не понравилось категорически!

На второй день по приезду Семен понял: Петьку взяли не зря. Теперь у Семена есть водонос.

Петька пытался вывернуться:

- Дед, Сёмка дедовщину разводит!

Но дед стал на сторону Семена:

- Пройдись, не сломаешься. У Семена тут обязанностей много. Только не цеди полную канистру – не донесешь! Нам и половины на сегодня хватит, а завтра все-равно нужна будет свежая вода!

Петька, однако, припер полную канистру: не маленький, знай наших!

Какое-то время с дедом было интересно: по вечерам у костра он рассказывал разные истории, пересказывая прочитанное в детстве.

- Вот вы, хлопцы, можете любую книжку хоть в библиотеке, хоть дома на книжной полке найти. А когда я был таким, как вы сейчас, - по рукам ходили подпольно изданные в Одессе книжонки. Это были приключенческие и фантастические повествования о Мата Хари, сетях шпионажа где-то в Польше или в Египте, привидениях в старых румынских и мадьярских замках… – нынче от этих книжек и следа не осталось.

Федор Петрович призадумался, вспоминая:

- А тогда, в послевоенные годы, достаточно было заиметь одну такую книжонку, а затем можно было по обмену (как сейчас говорят – «по бартеру») получать в руки и другие, и зачитываться ими тайком под партой на уроках или, опять же – тайком от родителей, – на чердаке.

Теперь Федор Петрович вытаскивал из памяти россказни, на девять десятых позабытые, дополнял и выворачивал их по-своему, стараясь угодить поднаторевшим не телевизионных сериалах внукам.

Впрочем, этим дело не ограничивалось. Иногда, совсем уж поздним временем, когда на степь спускалась чернота безлунной ночи и звезды становились особенно яркими и близкими, да еще пропустив тайком от внуков сто граммов водки, Федор Петрович «заводился» космосом:

- Бачите вон то созвездие, на ракетку с ручкой похожее? Это – Орион. Его три яркие звезды и «ручка» позволяют быстро найти на небе еще десяток других звезд и созвездий.

Чумацкий шлях - так называли на Украине Млечный Путь – вызывал из памяти деда слышанные в детстве чумацкие байки да анекдоты, о которых ни в одной книге не прочитать. Ими он попутно и развлекал внуков.

Учил внуков отличать планеты от звезд, показывал, как от «ракетки» Ориона легко найти другие яркие звезды, или как по созвездию Стожары проверять зрение:

- Ну-ка, кто больше звездочек в этой кучке насчитает – тот и зорче!

И начинали ребята считать, да все по-разному: звездочки в Стожарах играли с ними, то пропадая, то появляясь.

Как учитель начальных классов, Бабий говорил не спеша, делая, где надо, интригующие паузы. Словом, рассказчик из деда был отменный!

Иногда тянуло деда и на сказки, или на предания о кургане, что высился в степи в пяти километрах от их села, а то и про домовых, русалок и степного чудика Волопаса. Мальчишки начинали слушать снисходительно (не маленькие – сказками забавляться!), но постепенно увлекались и даже перебивали деда вопросами, или рассказывали своё, оспаривая сказанное дедом и блистая знаниями, полученными от школы и телевизора.

Федор Петрович был убежден, что учитель должен отвечать на любые вопросы детей. Но ему это удавалось далеко не всегда: телевизор – тоже Великий Учитель!

Иногда, к своему стыду, он не находил ответа и на какой-то простенький вопрос.

Как-то его в тупик поставил Петька:

- Диду! Вот цветок подсолнуха – он все время поворачивается к солнцу. Солнце заходит, - подсолнух «смотрит» на запад. А когда он возвращается к востоку – медленно за ночь или раскручивается быстро, на восходе солнца?

Пришлось Петровичу признаться:

- Вот чего не знаю, того не знаю! – и добавил, - а вы сами узнайте, проведите исследование. Вон – по краю поля подсолнухи высажены!

Решили заняться наблюдением, но для этого следовало сыграть подъем до рассвета.

Вопрос заинтересовал и самого Федора Петровича. Он даже усложнил задачу: поспевает ли днем «лицо» подсолнуха за светилом, или запаздывает, и крутит ли «головой» подсолнух в пасмурный день?

В первое утро – проспали. Солнце уже было довольно высоко и подсолнухи, росшие в рядок по краю баштана, были обращены «мордочками» к солнцу, как первоклашки в сторону учителя.

На следующее утро встали раньше, солнце взошло только-только, но подсолнухи уже дружно «смотрели» на восток. Так повторялось еще несколько раз, пока интерес к вопросу не заменился другими заботами.

Много сил отнимала пасека, и тут ребята при всем старании помочь деду толком не могли: мед сладок, но тяжел!

Спустя неделю, когда Петька привез из сельпо свежий черный хлеб, - а в мире нет ничего вкуснее арбуза с черным хлебом, особенно, если хлеб достаточно соленый, - Семен вечером подналег на эту волшебную пищу и… проснулся до рассвета. Выскочил из куреня по малой нужде, затее, хоть и хотелось спать – пересилил себя и пробежался на край баштана.

«Лица» подсолнухов «смотрели» в ту сторону, где небо желтело близким рассветом.

Они поджидали Солнце! Не зря люди их так назвали: ПОДСОЛНЕЧНИК!

На вопросы про войну, с которыми ребята иногда приставали к Федору Петровичу, он ответы знал, но полагал, что всю правду сообщать им не следует. Непедагогично и непатриотично.

- Почему только двое героев похоронены у обелиска напротив церкви? – это опять Петька.

- В других селах – есть больше, а есть и меньше. А то и совсем нет! – все что мог ответить дед.

В 43-м Федору Петровичу было 11 лет. Он многое помнил.

В августе-сентябре 41-го года немцы отпустили из плена десятки тысяч жителей Украины «просто так». Потом, после войны, этим людям невозможно будет ответить на вопрос: «за какие такие заслуги немцы тебя отпустили на свободу?».

Сколько именно человек отпустили тогда немцы – Бабий не знал.

Знал он другое.

Богатый урожай 41-го года пропадал на полях, рабочих рук не было, и рачительные оккупанты, к тому же опьяненные победами, пошли на невероятный шаг: выпустить пленных – деревенских жителей Украины, взяв с них устное обещание, - вернуться в родное село, зарегистрироваться и работать.

Почему-то об этом факте Бабий не читал ни в одной книге, как будто этого и не было. Но Федор Петрович хорошо знал – было!

Тогда-то и пошли по Украине тысячи бывших пленных с «аусвайсами» на руках. Ночевали в стогах, питались чем придется, выкапывали на полях то картошку, то свеклу, подкармливались сердобольными селянами. Некоторые попали к партизанам, но многие пришли в свои села.

Из тех, что дошли до родных мест, - одни зарегистрировались и получили работу, другие не стали регистрироваться и прятались в подполах у родни, дожидаясь прихода наших войск. Этих выслеживали местные полицаи, но и они поступали неоднозначно: одни сдавали добычу немцам, стараясь выслужиться; другие – за шмат сала или мешок картошки, - не выдавали беглецов; третьи зарабатывали себе «индульгенцию» на будущее, если немца погонит Красная Армия.

После освобождения каждого города и села всем этим народом занимались «смершевцы» и сотрудники НКВД.

Тех, что прятались в подполах, причисляли к «бежавшим из плена» и направляли в действующую армию.

Прочих делили по категориям: если работал рядовым рабочим – иди воевать, искупать грех плена. Если же кто на немецком производстве был руководителем, хоть – всего лишь мастером, - того в лагеря - пилить лес и добывать руду!

В августе-сентябре 1941 года несколько таких «отпущенцев», добралось и до их родного села, а одного, чужака, - приютила вдова (еще до войны муж помер в ссылке; посадили его за хищение колхозного добра – унес домой ведро пойла, что привозили на свиноферму с пивзавода). Звали вдову необычно - Сталина (с ударением на втором слоге; были и такие имена!) Сергеевна Клюшина, работница молокозавода.

Чужак был родом из Казахстана, но – русский. Фамилии его Федор Петрович не помнил, так как ушли они вместе из села сразу после пожара 43-го года, и куда девались – неизвестно.

В 1941– 42-м годах немцы, исходя из чисто практических интересов, восстановили в селе колхоз. Назначили председателя, бригадиров и звеньевых, а из Германии прислали агронома и зоотехника.

Весной 42-го прошла посевная. Урожай был хуже, чем в 41-м, но часть урожая раздали людям по трудодням, остальное увезли немцы. Кроме пшеницы и овощей, на заработанные трудодни были выданы и деньги – оккупационные «карбованцы». Тогда на базарах торговля шла не только натуральным обменом, но и деньгами - рейхсмарками и оккупационными марками – «карбованцами». (После войны на улицах украинских городов таких карбованцев можно было собирать мешками).

Рейхсмарки были редкостью. Немецкие офицеры обязаны были на оккупированных территориях менять их на карбованцы, что делали весьма неохотно.

В 43-м тоже провели посевную, но летом, когда пшеница уже созрела, партизаны зажгли с нескольких сторон поле. Тушили всем селом, часть хлеба удалось спасти.

На этот раз весь урожай немцы выгребли полностью, в деревне осталось лишь то, что удалось утаить или вырастить на приусадебных огородах. Теперь немец был уже не тот, что в 41 – 42 годах, он не верил в победу и вел себя иначе. Солдаты вермахта врывались в дома, требуя сала, гонялись по деревне за курами и поросятами и стреляли собак…

После этого пожара деревня раскололась: одни осуждали партизан, другие – одобряли.

Угроза голода погнала мужиков в разные стороны. Двое ушли служить в полицию, несколько человек устроились работать на железной дороге, пилораме и молокозаводе. Были и такие, что подались в партизаны или двинулись навстречу фронту…

Очевидно, для отчета перед начальством, немцы двух братьев Петра и Данилу Собко, арестовали по подозрению в поджоге и потом – расстреляли. Уже одно то, что не повесили, приводит к мысли, что немцы не были уверены в их виновности, но кого-то наказать было надо.

Прах расстрелянных уже после войны, в 1945 году, перезахоронили на площади посреди села, где также соорудили обелиск и цветник.

С войны вернулись четверо здоровых, четверо – инвалидов, Один – майор, остался служить.

Среди инвалидов была и женщина - Зоя Терещенко. Она была санитаркой в действующей армии, снарядом была ранена и ей ампутировали ногу выше колена. В колхозе она стала бригадиром доярок, и лет пятнадцать за ней присылали подводу, чтобы отвезти на работу. Вся восьмерка фронтовиков имела боевые награды. В последующие годы, по круглым датам 23 февраля и 9 мая, их регулярно награждали юбилейными медалями, так что по праздникам они уже украшали себя десятками наград.

Отец Федора Петровича – мир праху его! – был одним из этой восьмерки.

Да что там! Сейчас уже из этих людей никого не осталось: кто перебрался в город, кто – помер.

Что касаемо военной эпопеи, - Федор Петрович мог внукам рассказать разве только то, как в деревне прятали беглых пленных да девчат от немецких глаз и от угонов в германское рабство. Про события, связанные с «отпущенцами» из немецкого плена, рассказывать было ни к чему.

Отец Федора Петровича, - прадед мальчиков, - до 44 года имел бронь, так как работал на заводе, выпускавшем самолеты. Потом его взяли в армию, он попал на северный фронт, был легко контужен и вернулся с фронта с медалью за ранение. Рассказывал больше про северное сияние и северную погоду, чем про войну.

Про то, как там вертится по солнцу цветок подсолнуха – придется Петровичу самому разобраться. Ребята по утрам спят – хоть из пушки стреляй, да и будить жалко.

К тому же – не будут они все лето на его баштане торчать, пусть часть каникул поживут в городе.

Но!

Если дети задали учителю вопрос, он обязательно должен ответить. Таков неписанный кодекс чести учителя!

А учитель в отставку не выходит – только в запас!

Федор Петрович Бабий – так звали моего первого учителя. (г.Хотин, 1944-46) В память о нем я дал имя главному персонажу этого рассказа, действие которого происходит совсем в другом районе Украины, - в тех местах, где я родился. К тому же –рассказ собирательный, все имена – вымышленные.

Деревянный код

2008-06-06T21:49:30Z

Станислав Будяк

Деревянный код

РУМО = Разведывательное управление Министерства обороны США
ЛИР = Лаборатория исследования радиоизлучений

Подразделение «5-Браво» ЛИР РУМО. 1965 год

Лето в Пентагоне примечательно гудением кондиционеров, сокращением количества выпитого за сутки кофе и, соответственно, увеличением количества мусорных бачков, куда сотрудники выбрасывали пустые банки от колы.

First Lieutenant Альберт Козловски прибыл из командировки в Европу, куда его посылал сам начальник РУМО Brigadier General Френк Проул.

Альберт принимал участие в операции по наблюдению за учениями Ленинградского Военного Округа в качестве представителя РУМО на борту самолета-разведчика RB-57, барражировавшего над акваторией нейтральных вод Баренцева моря вблизи границ СССР.

Он уже побывал с рапортом у шефа.

Но сам бригадный генерал не любил заглядывать в комнату «5-В». Его раздражала какофония из свистов, мяуканий и скрипов, - звуков, наподобие «железом по стеклу».

Вот и сегодня, ознакомившись с отчетом Козловски, он сказал:

- Вам самому придется сформулировать задачу по обработке привезенных Вами материалов в своем подразделении.

- Слушаюсь, сэр!

Начальник исследовательского подразделения «5-Чарли» (исследования НЧ сигналов) Captain Айзек Фельдман собрал сотрудников. Это был коллектив, состоявший из четырех сержантов (один из них – женщина-математик), трех девушек-солдат и двух гражданских специалистов

- Господа, предстоит срочная и важная работа. О важности задания говорить не буду. А срочность обусловлена тем, что параллельно над этим материалом работает ЦРУ. Там, вы знаете, умников хватает! Но для нас есть фора: Президент запретил полеты U-2, так что у ЦРУ только информация от агентуры – шведов и финнов – граждан СССР, проживающих в поселках между Ленинградом и Петрозаводском. У них неплохие импортные радиоприемники, но, из-за опасности провала – малоэффективные небольшие антенны, размещенные на чердаках. Впрочем, шеф ЦРУ Джон Маккоун – больше занят бизнесом, так что имеем еще одну фору. Только не стоит расслабляться!

Фельдман помолчал, обвел взглядом сотрудников, и, слегка понизив голос, чтобы подчеркнуть значимость того, что сейчас будет сказано, продолжал:

- И еще – небольшая приватная информация. Как вам известно, должность начальника РУМО соответствует званию Lieutenant General. Сэр Гарри Хьюз уже представлен к званию Major General, и он хотел бы получить его вовремя. Если наше подразделение подведет его сейчас, - он нас долго не простит! Выводы делайте сами. А теперь First Lieutenant Альберт Козловски ознакомит нас с добытыми в Европе материалами. Прошу Вас!

Фельдман устроился в кресле рядом с картой Европейской части СССР.

Козловски разложил на столе горку листов отчета, бланки перехвата, кассеты с магнитофонными лентами, схемы перехваченных связей русских войск, принимавших участие в учениях.

Альберту не было необходимости заглядывать в бумаги со своим отчетом. Отличная память и аналитические способности, - именно они привели его в центральный аппарат военной разведки США.

Свой доклад он начал с общей характеристики.

- У русских – пренебрежение к разведке противника. Не только в низшем звене, но даже командиры дивизий грешат открытой работой в эфир. Иногда открытым текстом дублируют, разъясняют свои же секретные сигналы. Был случай, когда начальник штаба проводил совещание. А радист держал нажатой тангенту микрофона и весь разговор передавался в эфир. Для шифрования речевых сигналов русские применяют устаревший мозаичный способ. Причем, они уже знают, что английский разведчик – бывший полковник советской армии Пеньковский передал нам схему шифратора мозаичного шифра!

- Так ключи ведь меняются! – заметила Sergeant Энни Холмс.

- Для наших ЭВМ – это Is not a problem. Ну, а этими сигналами займется, я полагаю, Ваша группа, - бросил реплику Фельдман.

Присутствующие посмеялись. Это была очень трудоемкая работа, ручная, - не позволяющая использовать компьютер.

Но Козловски как раз и был специалистом в этой области. Он знал все способы засекречивания речевых сигналов. Человеческая речь резалась на кусочки, потом эти фрагменты перемешивались по определенному закону, причем некоторые из них передавались «задом наперед» - с конца. Но речевой сигнал имеет одну важную особенность – присущую голосу определенного человека «частоту основного тона» - как отпечаток пальца. Эта частота называется ФОРМАНТОЙ. После шифрования сигнала мозаичным способом ФОРМАНТА всегда обнаруживается. Наличие ФОРМАНТЫ однозначно говорит о том, что зашифрована именно речь, несущая полезную, смысловую информацию, а не «игра скрипки под рокот танкового двигателя», хотя попадались сигналы и с таким звучанием.

Киностудия «Вологдафильм».

24 июля был последний съемочный день кинофильма под рабочим названием «Леший». Это фильм о том, как в средние века отряд немецких латников попал в русские леса и столкнулся с мистическими явлениями. Фильм больше приключенческий, чем исторический. Режиссер – Виктор Забабурин (Ленфильм: « Болотная ягода», «Ветер с моря» и др.). Съемки проходили на природной натуре и в интерьерах «Вологдафильма». Звуковое оформление обеспечивал опытный Яков Варшавский.

Но сейчас он переминался с ноги на ногу перед режиссером и слушал разнос:

- Ты хоть понимаешь – у нас последний день, а ночной эпизод не озвучен!

- Озвучим в Питер – там у меня есть похожие скрипы.

- Иди в лес! Тут есть старые леса, в них этих скрипов - на все вкусы!

- Я - грибник, сам слыхал, как скрипят, трутся ствол о ствол старые деревья. Иной раз жутко становится, - ветра нет, а они скрипят, как будто разговаривают друг с другом! Но здесь искать такие места можно с неделю!

В разговор вмешался добровольный помощник киношников Борька Шевелев:

- Я знаю такое место! Я же местный!

Забабурин повернулся к нему:

-Далеко?

- По прямой – километров двадцать – чуть больше. Но надо ехать вокруг болот – получится сорок-пятьдесят!

- Так, Яша, бери летучку и вот с ним. – он кивнул на Борьку – прямо сейчас и поезжайте! За час доберетесь.

- По здешним дорогам не погонишь – возразил Яков.

- Ничего, погонишь.- ГАЗ-69 как раз для этих дорог.

- Если не застрянем…

Забабурин повернулся к Борьке:

- Ну-ка, смотайся в павильон, там спроси шофера Симакова, - он помогает интерьер разбирать. Без него обойдутся!

- Я знаю его – дядя Федор?

- Он самый, давай сбегай!

Яков предложил:

- Мало ли что может случиться на этих дорогах. Давайте рацию перенесем на свое место в «газик». Я запишу скрипы деревьев в нескольких местах на диктофон. Там же откорректирую по времени, подключусь к рации и транслирую сюда по радио. А вы тут послушаете, дадите «добро», и тогда я – назад.

- Ладно, уговорил! Но, грибник – не заведись там грибы искать, - я тебя знаю! Завтра – отъезд!

- Не маленький!

- Если не маленький, то учти, - Забабурин достал свою трубочку и стал раскуривать.

- Учти! – повторил он, - если не хочешь, чтобы твоя фамилия соскользнула с титров.

Подразделение «5-Браво» ЛИР РУМО

Отдел «5-В» - Начальнику ЛИР РУМО.

Отчет за август 1965года

Выписка.

4. Результат анализа радиопередачи «Scratch»

Сигнал записан на борту RB-57 во время учений Ленинградского военного округа.

Источник передачи запеленгован в лесной местности в районе города Вологды, в стороне от территории учений.

Анализ проводился на предмет определения структуры сигнала, способа шифрования, выявления основных ключей и назначения передачи. Технические характеристики позволяют предположить, что источником излучения была радиостанция советского производства серии «Гранит», автомобильный вариант.

Принято 4 сеанса. Одна и та же реализация сигнала передавалась трижды.

Несмотря на то, что метод шифрования вскрыть не удалось, можно сделать предварительные заключения:

- В передаче прослушиваются квазипериодические моменты, соответствующие произношению смысловых фраз или слов.

- Из сигнала исследуемой передачи выделена ФОРМАНТА.

Вывод: Неизвестный тип шифрования применен к РЕЧЕВОМУ СИГНАЛУ.

ЦРУ, кабинет директора Джона Маккоуна.

Директор предложил сигару полковнику Гарри Хьюзу.

- Так что там с этим сигналом из-под Вологды, которую записал наш агент из поселка… черт, - эти финские названия! И почему русские их оставили? Назвали бы– Хрущевка – и все дела! – Ну вы знаете, о чем речь?

- Конечно, знаю! Похоже, во время учений русские испытали новую аппаратуру шифрования. Мои аналитики говорят, что расшифровке не поддаётся, но сигнал явно РЕЧЕВОЙ передачи, так как выделяется четкая ФОРМАНТА, да к тому же длительность фрагментов соответствует произношению СЛОВ в русском языке.

- Наш агент в РУМО сообщает,что и у них в лаборатории пришли к такому же выводу. – Директор взял и себе сигару. Начал раскуривать.

- Есть шансы, что ваши люди вскроют этот шифр?

- Аналитики клянутся, что сделали все возможное.

- Ладно, пусть докладывает Фрэнк. Он получил аванс – звание Major General – пусть отрабатывает!

Агенство UPI, 2008 год

Радиопередача неизвестного речевого сигнала, перехваченная разведками США и НАТО в лесах под русским городом Вологда до сих пор остается загадкой для обеих служб американской разведки*)…

Наши агенты, внедренные в генштаб русской армии также не смогли пролить свет на эту таинственную передачу, которая за все последующие годы больше в эфире не появлялась. Нет никаких данных о разработках аппаратуры, позволяющих шифровать сообщения таким способом.

*) Имеются ввиду ЦРУ и РУМО

Герцеговина Флор

2008-05-31T10:18:41Z

Станислав Будяк

Герцеговина Флор

«Сталин произвел на нас величайшее впечатление. Он обладал глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью. Он был непобедимым мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения... Он был необычайно сложной личностью»

У.Черчилль

Уинстон Черчилль
Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль (англ. Sir Winston Leonard Spencer-Churchill; 30 ноября 1874 — 24 января 1965) — британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940—1945 и 1951—1955 годах, военный, журналист, писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1953).

Черчилль – один не разделял всеобщего мнения, что Сталин допустил ошибку и «прозевал» нападение Гитлера. Встречи и переписка со Сталиным всё больше убеждали Черчилля в том, что Сталин каким-то образом предвидел будущее. Личность Сталина для Черчилля = «Враг № 1», но – загадочный и притягивающий.

По заданию премьера Черчилля английская разведка установила, что Сталин (Джугашвили) в юности окончил духовную семинарию, но, после поездки в Иран и встречи там с какими-то сирийцами, отошел от церкви и занялся политической и революционной деятельностью. Больше по этой теме разведке ничего нового, кроме общеизвестных фактов биографии Сталина, узнать не удалось.
И Черчилль, твердо решивший «разгадать» главного врага своей жизни, решил положиться на свою интуицию.
Ему доставили фотографии Сталина. Десятки фотографий. Разложив их перед собой, Уинстон стал всматриваться в детали. Что в них общего?
Черчилль достал сигару, но рука его зависла над фотографиями.
Конечно – курительная трубка!

Черчилль послал генералиссимусу коллекцию трубок. Выбросит ли Сталин свою «старушку»?
Сталин по-прежнему не расставался со своей старенькой трубкой, зачастую даже не раскуривая её.
Это ещё больше убедило Черчилля в сакральности Сталинской трубки, и разведчики получили новое задание, с которым на этот раз справились весьма успешно.

Исторически курение трубки в Россию завез царь Петр I. Как и Сталин, Пётр не расставался с трубкой, но – с какого времени?
В годы первых неудачных военных кампаний у русского царя трубки еще не было. Но вот она появилась, и – начались блистательные победы!

У Сталина – трубка царя Петра I ?

Черчилль принимает решение любой ценой лишить своего врага астрального амулета. Но – как?
Выкрасть? Это невозможно.
Подменить!
Специалисты изучают сотни фотоснимков, на которых в руках у Сталина, или на его рабочем столе – трубка. Наконец, точный дубликат изготовлен.
Трубку следовало прокурить, причем тем же табаком, который предпочитал Сталин.

Элитные папиросы «Герцеговина Флор» выпускались исключительно на табачной фабрике в городе Моршанск Тамбовской области, и в свободную продажу не поступали. КГБ зорко отслеживал весь процесс, оберегая вождя. К тому же Моршанская табачная фабрика выполняла и другие задачи: помимо нескольких сортов сигарет, фабрика пополняла стратегический запас махорки, который в Советском Союзе мог обеспечить 5-миллионную армию на 7 лет войны!
Несмотря на эти невероятные трудности, несколько пачек сигарет «Герцеговина Флор» были все-таки доставлены Черчиллю.
Уинстон не расставался с сигарой, но курил не затягиваясь. Может быть поэтому он прожил свои 90 лет почти не болея?
Он раскурил папироску, оценил – приятный запах!
Прокурить трубку для Сталина было поручено старейшей лаборатории Адмиралтейства. Нашлось двое «морских волков» - они-то и выполнили странное поручение.

Задача подмены усложнялась еще и слухами, что Сталин бросил курить. Достоверно этого никто не мог утверждать. Вождь по-прежнему носил трубку с собой, иногда доставал и посасывал, не раскуривая в присутствии других членов ЦК, но курил ли он как прежде, будучи в уединении – это неизвестно.

Просьбу Уинстона Черчилля приобрести трубку Сталина передали Лаврентию Берия. Мало того, что у Берии были свои далеко идущие планы, он симпатизировал Черчиллю и согласился попытаться выполнить просьбу английского премьера.

4-го марта 1953 года Берия просьбу Черчилля выполнил.
5 марта Сталин умер.

После ареста, среди предъявленных Берии обвинений, было одно, вызвавшее у многих недоумение: «английский шпион»!